Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

class="p1">Девушка прислушивается. Кто-то тихонько поднимается по деревянной лестнице в мезонин, к комнате гадающей невесты. Невеста узнает знакомые шаги старой няни. Это Пахомовна идет, «Пахонина», как ее Лариса называла маленькою… Боже! Пахонина несет радостную весточку! Она видела глаза тех, которые еще недавно смотрели в ясные голубые глаза его, Саши, в глаза суженого… Счастливая няня! Но и гадающая невеста предвкушает такое же счастье, и она сейчас увидит добрые старые глаза Пахонины, которые только что сейчас смотрели в другие глаза, а эти другие глаза смотрели недавно в его глаза, в глаза суженого, которого и конем не объедешь, зачем объезжать! И девушка сейчас-сейчас, вот сию минуту увидит глаза самого суженого, Саши ненаглядного…

Но как она долго копается там на лестнице, старая! Не знает, что ее тут дрожма ждут, всю душеньку расхлебенили, ждут-не дождутся… А она там, старая, шаркает своими старыми ногами, шамкает, охает… За ручку двери берется… Вот она, наконец!..

Но что с ней? Она на ногах не стоит… Пьяная, что ли?

— Ох! Гадает голубушка… об ем…

— Нянюшка! Что ж ты! Была?

— Ох!.. Была.

— Что ж, видела?

— Ох, ластушка моя…

— Да что с тобой?

Девушка вскакивает и подбегает к старухе, отстраняя руками растрепавшиеся косы… На старухе лица нет, глаза заплаканы, подбородок трясется, руки к чему-то судорожно прижимаются на груди…

— Что ты, нянюшка, Бог с тобой! Больна, что ли? Устала?

— Ох, ластушка барышня… и сказать-то не умею… и речей-то у меня никаких нет…

И старуха со слезами припала к похолодевшим рукам своей вскормленницы…

Тут только девушка почувствовала, что ее ожгло что-то, и огнем, и льдом ожгло… Кусок льду к сердцу подкатился… Из-за зеркала вышла темень и упала завесой перед глазами, потемнело и в глазах, а из души искры брызнули, осветили что-то страшное, неведомое, невыговоримое словом…

— Говори!.. Ох, говори!

— Матушка барышня, не вымолвлю… отсохни язык…

— Убили его, в полон взяли?

Говоря это, девушка машинально опустилась на колени, как бы умоляя о пощаде… Старуха дрожащими руками вынула из-за пазухи роковой образок-медальон…

— Вон… прислал голубчик… волоски тут…

Девушка, схватив образок, видимо, не понимала, что же такое делается вокруг… Старуха качалась на месте, словно бы безмолвно причитая по ком… Девушка все поняла…

— Не в полону… не убили… сам прислал… Так умер?

— Преставился…

Девушка ничего больше не сказала. Она, шатаясь, подошла к столу, на котором за минуту перед тем гадала о своем суженом и даже видела его, тихо опустилась на стул, бессмысленно глядя на медальон, и молчала…

— Волоски-то какие, шелковые… целая прядочка, — шептала старуха, по-прежнему качая головой.

Девушка спокойно открыла медальон, спокойно! Тихое спокойствие бывает или перед безумием, или перед смертью… Она знала, как открывать финифтяную крышечку… Открыла… увидала…

— И ленточкой синенькой перевиты волоски, — продолжала терзать старуха.

Да, под финифтью лежала прядь волос, свитая кольцом и перехваченная голубой ленточкой… длинные, белокурые волосы, словно от девичьей косы… А старуха причитала!

— Я всю дорогу целовала их, плачучи… Голубчик мой!.. Как и кстили его, я мамкой была, так и тогда, как поп в купель волоски-то его с вощечком бросил, я вынула их, спрятала… Беленьки, как вот и эти… А твои-то, сердешная моя, волоски черненьки… Я и тебя кормила, от их отошла тогда к вам… три годочка тогда ему было, как тебя-то кстили… Я и твои волоски в ту пору спрятала, вместе лежат у меня. Думала я тогда, глупая, что невесту ему, бедному, вскормлю… Вот и вскормила на горе, на слезы горькия… Обеих-то я вас, горемычная, вскормила, да только счастья-доли у Бога не вымолила…

Девушка, наконец, зарыдала, упав головой на стол…

— Плачь, дитятко, плачь, бедное… Слезы льются — горько, а не льются горше того… Выкатится слеза, высохнет, а не выкатится, камнем на сердце падет…

И девушка плакала, выкатывала слезы-камни, которые к сердцу приваливали… «О! Зачем я родилась! Зачем не умерла раньше его!»

Из боковой двери, ведущей в соседнюю комнату мезонина, выглянуло испуганное лицо юноши, почти мальчика. Это был брат плачущей девушки, который спал в другой комнате.

— Что случилось, нянюшка? Об чем сестра плачет?

— Ох, горе у нас, батюшка барин… и-и-хи-хи, какое горе!

— Да что же такое? Говори… Лара! Что случилось?

Девушка еще горше заплакала, вздрагивая всем телом и не поднимая головы от стола. Юноша растерялся…

— Да что же, разве в доме что случилось?

— Нет, батюшка… Александр Андреич помер…

— Как? Где? Когда?

— Там, батюшка, на войне… Приехал оттуда Грачевский молодой барин, вести эти горькия привез, да и волоски от его на память мертвые отрезал…

— А чем он умер?

— Да вот этой самой, сказывают, хворобой, что и в Киеве летось люди мерли…

— Моровой язвой? Что ты?

— Моровой, батюшка, моровой, точно… солдатик ихний сказывал…

— И это волосы от мертвого? — с ужасом спросил юноша.

— Точно, батюшка, от покойничка…

Юноша взглянул на стол и, увидав раскрытый медальон с прядью волос, лежавший недалеко от головы девушки, которая судорожно плакала, бросился к сестре, схватил ее за голову и силою поднял от стола…

— Лара! Ларочка!.. И ты трогала эти волосы? — спрашивал он задыхающим голосом.

Девушка упала было ему на грудь своей бедной головой, но юноша с ужасом отскочил от нее…

— Она трогала волосы? Говори, нянька! — отчаянно допрашивал он.

— Нету… нету, батюшка, барышня не трогала их… Я только их целовала всю дороженьку…

— Да ты с ума сошла! Ты нас всех погубишь!

— Чем же, батюшка барин, я вас погублю? — наивно спрашивала старуха.

— Да ты заразилась уж…

— Что ты, барин, пустое говоришь! От мертвых-то волосиков… да и скончался-то он, батюшка, еще летось, за тридевять земель. Отчего тут заразе быть?

Юноша отчаянно махнул рукой и подошел к сестре.

— Ларочка! Няня говорит, что ты не дотрагивалась до этих волос, — и он со страхом указал на медальон… — Ради Бога, заклинаю тебя! Не прикасайся к ним… Дай, я их тотчас же сожгу…

Эти слова заставили опомниться девушку.

Она схватила брата за руку.

— Нет! Нет! Не трогай их… Я хочу с ними в гроб лечь, — плакалась несчастная.

— Дав них зараза, смерть…

— Смерть… о! А зачем мне жизнь?

— Глупости, Ларочка! Да если и хочется тебе умереть, так зачем же нас всех со свету гнать? А ведь от тебя мы заразимся все. Нам Шафонский читал об этой болезни. Это такая проклятая зараза, что она пристает к здоровому не только от больного, когда к нему дотронутся, но от его и платья, и от всех вещей, которые у него были. Оттого после умершего всю